Stanislavas Lemas. Soliaris
Станислав Лем. Солярис
SĖKMĖ
Успех
Kitos trys savaitės buvo it viena ir ta pati diena, kuri kartojosi, vis tokia pat, kaip vakarykštė. Langų sklendės susistumdavo ir pasikeldavo, naktimis aš panirdavau iš vieno košmaro į kitą, rytais atsikeldavome, ir prasidėdavo žaidimas, bet ar tai buvo žaidimas? Aš apsimesdavau esąs ramus, ir Harė apsimesdavo. Šis nebylus susitarimas, žinojimas, kad apgaudinėjame kits kitą, pasidarė mums paskutinė priebėga. Mudu daug kalbėdavomės, kaip gyvensime Žemėje, kaip įsikursime kur prie didelio miesto ir jau niekad nepaliksime žydros padangės ir žalių medžių, aptardavome, kaip atrodys mūsų būsimo namo vidus ir sodas, ir net ginčydavomės dėl smulkmenų, dėl gyvatvorės, dėl suolelio... Ar tikėjau tuo nors sekundę? Ne. Žinojau, kad tai neįmanoma. Žinojau. Nes jeigu ji net būtų galėjusi palikti Stotį — gyva — tai Žemėn gali nusileisti tik žmogus, o žmogus — tai jo dokumentai. Pirmajame kontrolės punkte pasibaigtų mūsų kelionė. Būtų stengiamasi nustatyti jos asmenybę, mus išskirtų, ir tada viskas paaiškėtų. Stotis buvo vienintelė vieta, kur mudu galėjom gyventi drauge. Ar Harė tą žinojo? Tikriausiai. Ar jai kas tai pasakė? Turint galvoje viską, kas atsitiko — turbūt taip.
Следующие три недели были как бы одним и тем же днем, который повторялся, каждый раз точно такой же, как вчерашний. Заслонки на окне задвигались и поднимались, по ночам меня швыряло из одного кошмара в другой, утром мы вставали, и начиналась игра, если это была игра. Я изображал спокойствие. Хари тоже. Эта молчаливая договоренность, сознание взаимной лжи стало нашим последним убежищем. Мы много говорили о том, как будем жить на Земле, как поселимся где-нибудь у большого города и никогда уже не покинем голубого неба и зеленых деревьев, вместе выдумывали обстановку нашего будущего дома, планировали сад и даже спорили о мелочах… о живой изгороди… о скамейке… Верил ли я в это хотя бы на секунду? Нет. Я знал, что это невозможно. Я знал об этом. Потому что даже если бы она могла покинуть Станцию – живая – то на Землю может прилететь только человек, а человек – это его документ. Первый же контроль прекратил бы это путешествие. Станут выяснять ее личность, нас разлучат, и это сразу же выдаст ее. Станция была единственным местом, где мы могли жить вместе. Знала ли об этом Хари? Наверно. Сказал ли ей кто-нибудь об этом? После всех событий думаю, что да.
Vieną naktį išgirdau pro miegą, kaip Harė tyliai keliasi. Norėjau ją apkabinti. Dabar jau tik tylėdami, jau tik tamsoje galėjome valandėlę pabūti laisvi, užsimiršti, ir tas užsimiršimas tebuvo trumputis atokvėpis šioje baisioje mus supančioje klaikumoje. Ji, matyt, nepastebėjo, kad aš pabudau, ir, nespėjus man ištiesti rankos, išlipo iš lovos. Išgirdau — vis pusiaumiga — basų kojų žingsnius. Mane pagavo neaiški baimė.
Однажды ночью я услышал сквозь сон, что Хари тихонько встает. Я хотел обнять ее. Теперь только молча, только в темноте мы могли еще на мгновение стать свободными, в забытьи, которое окружающая нас безысходность делала только коротенькой отсрочкой новой пытки. Она не заметила, что я проснулся, и, прежде чем я протянул руку, слезла с кровати. Я услышал – все еще полусонный – шлепанье босых ног. Меня охватил неясный страх.
— Hare?—sukuždėjau. Norėjau sušukti, bet neišdrįsau. Atsisėdau lovoje. Durys į koridorių buvo tik privertos. Plonytė šviesos strėlelė įstrižai kirto kambarį. Man pasirodė, kad girdžiu prislopintus balsus. Ji kalbėjosi su kažkuo? Su kuo?
– Хари? – шепнул я. Хотел крикнуть, но не решился и сел на кровати. Дверь, ведущая в коридор, была прикрыта не до конца. Тонкая игла света наискось пронзала кабину. Мне показалось, что я слышу приглушенные голоса. Она с кем-то разговаривала? С кем?
Iššokau iš lovos, bet mane apėmė toks siaubas, kad net pakirto kojas. Stovėjau valandėlę klausydamasis — buvo tylu. Palengva nukiūtinau į lovą. Galvoje pašėlusiai tvinkčiojo kraujas. Ėmiau skaičiuoti tvinksnius. Kai suskaičiavau ligi tūkstančio, durys tyliai atsidarė. Harė įsmuko vidun ir sustingo, tarsi klausydamasi mano alsavimo. Aš stengiausi alsuoti lygiai.
Я вскочил с кровати, но на меня нахлынул такой чудовищный ужас, что ноги отказались повиноваться. Мгновение я стоял, прислушиваясь, было тихо, потом медленно вернулся в постель. В голове бешено пульсировала кровь. Хари скользнула внутрь и застыла, словно вслушиваясь в мое дыхание. Я старался дышать мерно.
— Krisai?..— pašaukė ji tylutėliai.
– Крис?… – шепнула она тихонько.
Aš neatsiliepiau. Ji šmurkštelėjo į lovą. Jaučiau, kaip ji guli išsitiesusi, ir aš gulėjau nejudėdamas šalimais. Mėginau sugalvoti, ko čia jos paklausus, bet juo toliau, tuo aiškiau supratau, kad neprabilsiu pirmas. Po kurio laiko, gal po valandos, užmigau.
Я не ответил. Она быстро юркнула в постель. Я чувствовал, как она застыла выпрямившись, и неподвижно лежал рядом с ней, не знаю, как долго. Пробовал придумать какой-нибудь вопрос, но чем больше проходило времени, тем лучше я понимал, что не заговорю первый. Через некоторое время, может, через час, я заснул.
Rytas buvo kaip visad. Aš įtariai žiūrėjau į Harę, bet tik tada, kai ji negalėjo to pastebėti. Po pietų mudu sėdėjome šalia vienas kito prie išgaubto lango, už kurio skriejo žemi tamsiai raudoni debesys. Stotis plaukė tarp jų lyg garlaivis, Harė skaitė kažkokią knygą, o aš pasinėriau į kontempliacijos būseną, kuri dabar taip dažnai būdavo man vienintelė atokvėpio valandėlė.
Утро было таким же, как всегда. Я подозрительно приглядывался к ней, но только тогда, когда она не могла этого заметить. После обеда мы сидели рядом против изогнутого окна, за которым парили низкие багровые тучи. Станция плыла среди них, словно корабль. Хари читала какую-то книжку, а я находился в том состоянии самосозерцания, которое так часто теперь было для меня единственной передышкой.
Aš pastebėjau, kad, palenkęs tam tikru kampu galvą, galiu pamatyti lango stikle mudviejų atspindžius, permatomus, bet aiškius. Aš nuėmiau nuo atramos ranką. Harė — mačiau stikle — greitai dirstelėjusi į mane ir įsitikinusi, kad žiūriu į okeaną, pasilenkė prie kėdės atramos ir palietė lūpomis tą vietą, kurią ką tik liečiau aš. Sėdėjau, nenatūraliai išsitempęs, o ji vėl palinko prie knygos.
Я заметил, что, наклонив голову определенным образом, могу увидеть наше отражение, прозрачное, но четкое. Я переменил позу и снял руку с подлокотника. Хари – я видел это в стекле – бросила быстрый взгляд, удостоверилась, что я разглядываю океан, нагнулась над ручкой кресла и коснулась губами того места, до которого я только что дотрагивался. Я продолжал сидеть, неестественно неподвижный, а она склонила голову над книгой.
— Hare,—tariau tyliai,—kur buvai išėjusi naktį?
– Хари, – сказал я тихо, – куда ты выходила сегодня ночью?
— Naktį?
– Ночью?
— Taip.
– Да.
— Tau... prisisapnavo, Krisai. Aš niekur nebuvau išėjusi.
– Тебе… что-нибудь приснилось. Я никуда не выходила.
— Nebuvai?
– Не выходила?
— Ne. Tikriausiai sapnavai.
– Нет. Тебе наверняка приснилось.
— Gali būti,—tariau aš.—Taip, matyt, bus man prisisapnavę...
– Может быть, – сказал я. – Может быть, мне это и снилось…
Vakare, einant gulti, aš vėl pradėjau kalbėti apie mūsų kelionę, apie grįžimą Žemėn.
Вечером, когда мы ложились, я снова начал говорить о нашем путешествии, о возвращении на Землю.
— Ak, nenoriu to girdėti,— tarė Harė.— Nekalbėk, Krisai. Juk žinai...
– Ах, не хочу об этом слышать, – прервала она. – Не надо, Крис. Ты ведь знаешь…
— Ką?
– Что?
— Ne. Nieko.
– Нет, ничего.
Kai atsigulėme, Harė pasakė norinti gerti.
Когда мы уже легли, она сказала, что ей хочется пить.
— Ten, ant stalo, yra sulčių stiklinė. Būk geras, paduok man.
– Там на столе стоит стакан сока, дай мне, пожалуйста.
Ji išgėrė pusę stiklinės ir padavė man. Aš nenorėjau gerti.
Она выпила полстакана и подала мне. У меня не было желания пить.
— Į mano sveikatą,— nusišypsojo Harė.
– За мое здоровье, – усмехнулась она.
Aš išgėriau sultis, kurios pasirodė man sūrstelėjusios, bet neatkreipiau į tai dėmesio.
Я выпил сок. Он показался мне немного соленым, но я не обратил на это внимания.
— Jei nenori kalbėti apie Žemę, tai apie ką?—paklausiau, kai ji užgesino šviesą.
– Если ты не хочешь говорить о Земле, то о чем? – спросил я, когда она погасила свет.
— Ar tu vestumeis, jei manęs nebūtų?
– Ты женился бы, если бы меня не было?
— Ne.
– Нет.
— Niekad?
– Никогда?
— Niekad.
– Никогда.
— Kodėl?
– Почему?
— Nežinau. Gyvenau pats vienas dešimt metų ir neapsivedžiau. Nekalbėkim apie tai, mieloji...
– Не знаю. Я был один десять лет и не женился. Не будем об этом говорить, дорогая…
Man ūžė galvoje tarsi būčiau išgėręs gerą taurę vyno.
У меня шумело в голове, будто я выпил по крайней мере бутылку вина.
— Ne, kalbėkime, kalbėkime. O jei aš prašyčiau?
– Нет, будем, обязательно будем. А если бы я тебя попросила?
— Kad aš vesčiausi? Nesąmonė, Hare. Man nieko daugiau nereikia, tik tavęs.
– Чтобы я женился? Чушь, Хари. Мне не нужен никто, кроме тебя.
Ji pasilenkė prie manęs. Jaučiau lūpomis jos alsavimą, ji apkabino mane taip stipriai, kad mieguistumas beregint išgaravo.
Она наклонилась надо мной. Я чувствовал ее дыхание на губах, потом она обняла меня так сильно, что охватывающая меня неодолимая сонливость на мгновение отступила.
— Pasakyk man kitaip.
– Скажи это по-другому.
— Myliu tave.
– Я люблю тебя.
Ji įsikniaubė į mano petį, pajutau jos įtemptų vokų virpėjimą ir ašarų drėgmę.
Хари уткнулась лицом в мою грудь, и я почувствовал, что она плачет.
— Hare, kas tau?
– Хари, что с тобой?
— Nieko. Nieko. Nieko! — kartojo ji kaskart tyliau. Aš stengiausi praplėšti akis, bet jos pačios merkėsi. Nežinau, kada užmigau.
– Ничего. Ничего. Ничего, – повторяла она все тише. Я пытался открыть глаза, но они снова закрывались. Не помню, как я заснул.
Mane pažadino raudona šviesa. Galva buvo it švino pripilta, o sprandas toks pastiręs, sakytum visi slanksteliai būtų suaugę. Liežuvis buvo šiurkštus, apneštas, negalėjau jo pajudinti. „Turbūt kuo nors apsinuodijau”,— pagalvojau, vargais negalais pakėlęs galvą. Ištiesiau ranką į Harės pusę. Ranka palietė šaltą paklodę.
Меня разбудил красный свет. Голова была как из свинца, а шея неподвижная, словно все позвонки срослись. Я не мог пошевелить шершавым, омерзительным языком, «Может быть, я чем-нибудь отравился?» – подумал я, с усилием поднимая голову. Я протянул руку в сторону Хари, наткнулся на холодную простыню и вскочил.
Aš pašokau.
...
Lova buvo tuščia, kambaryje — nė gyvos dvasios. Raudonas saulės rutulys atsispindėjo visuose languose.
Кровать была пуста, в кабине – никого. Красными дисками повторялись в стеклах отражения солнца.
Iššokau iš lovos. Turbūt atrodžiau komiškai, svirduliavau kaip girtas. Graibsčiausi už daiktų, puoliau prie spintos — vonia buvo tuščia. Koridorius irgi. Ir laboratorijoje nebuvo nieko.
Я прыгнул на пол. Должно быть, я выглядел комично, потому что зашатался как пьяный. Хватаясь за мебель, добрался до шкафа – в ванной никого не было. В коридоре и в лаборатории – тоже.
— Hare!!!—surikau vidury koridoriaus, nesąmoningai mosikuodamas rankomis.— Hare...— praveblenau dar sykį, jau žinodamas.
– Хари!! – заорал я, стоя посреди коридора и беспорядочно размахивая руками. – Хари… – прохрипел я еще раз, уже поняв.
Gerai nebepamenu, kas buvo paskui. Matyt, laksčiau pusnuogis po visą stotį. Prisimenu, kad net buvau įpuolęs į šaldymo kamerą, o paskui į paskutinįjį sandėlį ir daužiau kumščiais į uždarytas duris. Gal net buvau ten keliskart. Laiptai dundėjo, aš griuvinėjau, pašokęs vėl kažkur lėkiau, galiausiai atsidūriau prie permatomos užtvaros, už kurios buvo išėjimas į lauką — dvigubos šarvinės durys. Trankiau jas iš visų jėgų ir šaukiau, reikalavau, kad tai būtų sapnas. Kažkas jau kuris laikas buvo prie manęs ir purtė mane, tempė kažin kur. Paskui atsidūriau mažojoje laboratorijoje, mano marškiniai buvo permirkę lediniu vandeniu, plaukai sulipę, šnerves ir liežuvį degino spiritas; tysojau pusiaugulom, dusdamas ant kažko šalto, metalinio, o Snautas, apsimovęs savo dėmėtas drobines kelnes, triūsė prie vaistinėlės, ieškojo ten kažko, įrankiai ir buteliukai baisiai tarškėjo.
Не помню точно, что потом происходило. Наверное, я бегал полуголый по всей Станции. Припоминаю только, что был даже в холодильнике, а потом в самом последнем складе и молотил кулаками в запертую дверь. Может быть, даже я был там несколько раз. Лестницы грохотали, я оборачивался, срываясь с места, снова куда-то мчался, пока не очутился у прозрачного щита, за которым находился выход наружу: двойная бронированная дверь. Я колотил в нее изо всех сил и кричал, требовал, чтобы это был сон. Кто-то уже некоторое время был со мной, удерживал меня, куда-то тянул. Потом я оказался в маленькой лаборатории, в рубашке, мокрой от ледяной воды, со слипшимися волосами, ноздри и язык мне обжигал спирт, я полулежал, задыхаясь, на чем-то холодном, металлическом, а Снаут в своих перепачканных штанах возился у шкафчика с лекарствами, что-то доставал, инструменты и стекла ужасно гремели.
Ūmai pamačiau jį prieš save, jis žvelgė man į akis, susikaupęs, gunktelėjęs.
Вдруг я увидел его перед собой. Он смотрел мне в глаза, внимательный, сгорбившийся.
— Kur ji?
– Где она?
— Jos nėra.
– Ее нет.
— Bet, bet Harė...
– Но… но Хари…
— Jau nebėra Harės,— tarė jis palengvėle, aiškiai, prikišęs veidą prie manojo, tarsi būtų sudavęs smūgį ir dabar stebėtų, kas bus toliau.
– Нет больше Хари, – сказал он медленно, выразительно, приблизив лицо ко мне, как будто нанес мне удар и теперь изучал его результат.
— Grįš...— sušnabždėjau, užmerkdamas akis. Ir pirmąkart tikrai to nebijojau. Nesibaiminau jos vaiduokliško grįžimo. Nesupratau, kaip galėjau kada nors to bijoti!
– Она вернется… – прошептал я, закрывая глаза. И в первый раз я действительно этого не боялся. Не боялся ее призрачного возвращения. Я не понимал, как мог ее когда-то бояться.
— Išgerk.
– Выпей это.
Snautas padavė man šilto skysčio stiklinę. Pasižiūrėjau į ją ir staiga šliūkštelėjau visą skystį jam į veidą. Jis šastelėjo atgal, šluostydamas akis, o kai atsimerkė, aš jau stovėjau pasilenkęs ties juo. Jis buvo toks mažas.
Он подал мне стакан с теплой жидкостью. Я посмотрел на него и внезапно выплеснул все содержимое ему в лицо. Он отступил, протирая глаза, а когда открыл их, я уже стоял над ним. Он был такой маленький…
— Tai tu?!
– Это ты?
— Apie ką kalbi?
– О чем ты говоришь?
— Nemeluok, žinai, apie ką. Tai tu kalbėjaisi su ja aną naktį? Ir liepei, kad man duotų migdomųjų?.. Ką jai padarei!? Sakyk!!!
– Не ври, знаешь о чем. Это ты говорил с ней тогда, ночью. И приказал ей дать мне снотворное?… Что ты с ней сделал? Говори!!!
Jis pasigrabaliojo prie krūtinės ir išėmė suglamžytą voką. Aš griebiau jį. Vokas buvo užklijuotas. Viršuje nieko neužrašyta. Perplėšiau popierių. Iš vidaus iškrito keturlinkas lapelis.
Он что-то искал у себя на груди, потом достал измятый конверт. Я схватил его. Конверт был заклеен. Снаружи никакой надписи. Я лихорадочно рванул бумагу, изнутри выпал сложенный вчетверо листок.
Stambios, kiek vaikiškos raidės, nelygios eilutės. Pažinau jos rašyseną.
Крупные, немного детские буквы, неровные строчки. Я узнал почерк.
„Mielasis, aš pati paprašiau jį šito. Jis geras. Baisu, kad turėjau tau meluoti, negalėjau kitaip. Gali man padaryti viena — klausyk jo ir nieko sau nesidaryk. Buvai nuostabus.”
«Любимый, я сама попросила его об этом. Он добрый. Ужасно, что пришлось тебя обмануть, но иначе было нельзя. Слушайся его и не делай себе ничего плохого – это для меня. Ты был очень хороший».
Apačioje buvo vienas išbrauktas žodis, išskaičiau jį: „Harė”. Jinai parašė jį, paskui perbraukė. Buvo dar viena raidė lyg H ar K, irgi perbraukta. Perskaičiau laišką dar ir dar kartą. Ir dar. Jau buvau visai atsipeikėjęs, nepuoliau į isteriką, negalėjau net aiktelti, net garso iš burnos išspausti.
Внизу было одно зачеркнутое слово, я сумел его прочитать: «Хари». Она его написала, потом замазала. Была еще одна буква, не то Х, не то К, тоже зачеркнутая. Я уже слишком успокоился, чтобы устраивать истерику, но не мог издать ни одного звука, даже застонать.
— Kaip?— sušnabždėjau.— Kaip?
– Как? – прошептал я. – Как?
— Paskui, Kelvinai. Nusiramink.
– Потом, Кельвин. Успокойся.
— Aš visai ramus. Sakyk. Kaip?
– Я спокоен. Говори. Как?
— Anihiliacija.
– Аннигиляция.
— Kaip gi čia? Bet juk aparatas?!—aš net pašokau nejučia.
– Как же это? Ведь аппарат?! – меня словно подбросило.
— Rošės aparatas netiko. Sartorijus pagamino kitą, specialų destabilizatorių. Mažą. Veikia tik kelių metrų spinduliu.
– Аппарат Роше не годился. Сарториус собрал другой, специальный дестабилизатор. Маленький. Он действовал только в радиусе нескольких метров.
— O jinai?..
– Что с ней? …
— Išnyko. Blyksnis ir dvelksmas. Silpnas dvelktelėjimas.
– Исчезла. Блеск и порыв ветра. Слабый порыв. Ничего больше.
— Mažu spinduliu, sakai?
– В небольшом радиусе, говоришь?
— Taip. Dideliam nebuvo medžiagų.
– Да. На большой не хватило материалов.
Ūmai sienos ėmė svirti ant manęs. Užsimerkiau.
На меня начали падать стены. Я закрыл глаза.
— Dieve... ji... grįš, grįš juk...
– Боже… она… вернется, вернется ведь…
— Ne.
– Нет.
— Kaip tai, ne?..
– Как это нет?
— Ne, Kelvinai. Atsimeni tas aukštyn kylančias putas? Nuo to laiko jie jau nebegrįžta.
– Нет, Кельвин. Помнишь ту возносящуюся пену? С этого времени уже не возвращаются.
— Jau ne?
– Больше нет?
— Ne.
– Нет.
— Nužudei ją, — tyliai tariau aš.
– Ты убил ее, – сказал я тихо.
— Taip. Tu nebūtum to padaręs? Manim dėtas?
– Да. А ты бы не сделал этого? На моем месте.
Aš pašokau ir ėmiau vaikščioti vis greičiau ir greičiau. Nuo sienos į kertę ir atgal. Devyni žingsniai. Apsisukimas. Devyni žingsniai.
Я сорвался с места и начал ходить все быстрее. От стены в угол и обратно. Девять шагов. Поворот. Девять шагов.
Paskui sustojau prieš jį.
Потом остановился перед ним:
— Klausyk, paduosime raportą. Pareikalausime betarpiško ryšio su Taryba. Tą galima padaryti. Jie sutiks. Turi sutikti. Planeta bus išjungta iš Keturių Konvencijos. Visos priemonės leistos. Parūpinsime antimaterijos generatorių. Manai, kad yra kas nors, kas gali atsispirti antimaterijai? Nieko nėra! Nieko! Nieko!—šaukiau triumfuodamas, ašarų užtemdytom akim.
– Слушай, подадим рапорт. Потребуем связать нас непосредственно с Советом. Это можно сделать. Они согласятся. Должны. Планета будет исключена из конвенции Четырех. Все средства позволены. Доставим генераторы антиматерии. Думаешь, есть что-нибудь, что устоит против антиматерии? Ничего нет! Ничего! Ничего! – кричал я, слепой от слез.
— Nori jį sunaikinti?—paklausė Snautas.— Kodėl?
– Хочешь его уничтожить? – спросил он, – Зачем?
— Išeik. Palik mane!
– Уйди. Оставь меня!
— Neišeisiu.
– Не уйду.
— Snautai!
– Снаут!
Žiūrėjau jam į akis. „Ne”,— pasakė jis galvos krestelėjimu.
Я смотрел ему в глаза. «Нет», – покачал он головой.
— Ko tu nori? Ko nori iš manęs? Jis žengė prie stalo.
– Чего ты хочешь? Чего ты хочешь от меня? Он подошел к столу.
— Gerai. Parašysime raportą.
– Хорошо. Напишем рапорт.
Aš nusisukau ir vėl ėmiau vaikščioti.
Я отвернулся и начал ходить.
— Sėsk.
– Садись.
— Palik mane ramybėje.
– Оставь меня в покое.
— Yra dvi šio klausimo pusės. Pirma — tai faktai. Antra — mūsų reikalavimai.
– Существует две стороны вопроса. Первая – это факты. Вторая – наши требования.
— Ir būtinai reikia apie tai kalbėti dabar?
– Обязательно сейчас говорить об этом?
— Taip, dabar.
– Да, сейчас.
— Aš nenoriu. Supranti? Man tai nėmaž nerūpi.
– Не хочу. Понимаешь? Меня это не касается.
— Paskutinį kartą išsiuntėme komunikatą prieš Gibariano mirtį. Jau bus daugiau kaip du mėnesiai. Mes privalome išsiaiškinti tikslų pasirodymo dėsningumą...
– Последний раз мы посылали сообщение перед смертью Гибаряна. Это было больше двух месяцев назад. Мы должны установить точный процесс появления…
— Ar nesiliausi?— griebiau jam už peties.
– Не перестанешь? – Я схватил его за грудь.
— Gali mane mušti,— tarė jis,— aš vis tiek kalbėsiu. Aš paleidau jo petį.
– Можешь меня бить, – сказал он, – но я все равно буду говорить. Я отпустил его.
— Daryk ką nori.
– Делай что хочешь.
— Mat, Sartorijus stengsis nuslėpti kai kuriuos faktus. Esu tuo beveik įsitikinęs.
– Дело в том, что Сарториус постарается скрыть некоторые факты. Я в этом почти уверен.
— O tu ne?
– А ты нет?
— Ne. Dabar jau ne. Čia ne vien mūsų reikalas. Svarbu štai kas. Paaiškėjo, kad okeanas geba protingai veikti. Daryti aukščiausios rūšies organinę sintezę, kokios mes nemokame. Jis žino mūsų organizmų sandarą, mikrostruktūrą, metabolizmą. . .
– Нет. Теперь уже нет. Это касается не только нас. Знаешь, о чем речь? Океан обнаружил разумную деятельность. Он знает строение, микроструктуру, метаболизм наших организмов…
— Puiku,— tariau aš.— Ko nutilai? Padarė su mumis seriją. . . seriją... eksperimentų. Psichinę vivisekciją. Remdamasis žiniomis, išvogtomis iš mūsų galvų, nesiskaitydamas su tuo, ko mes siekiame.
– Отлично. Что же ты остановился? Проделал на нас серию… серию… экспериментов. Психической вивисекции. Опираясь на знания, которые выкрал из наших голов, не считаясь с тем, к чему мы стремимся.
— Čia jau nebe faktai ir net ne išvados, Kelvinai. Čia hipotezės. Tam tikra prasme jis skaitėsi su tuo, ko norėjo kažkokia uždara, paslėpta mūsų protų dalis. Tai galėjo būti... dovanos...
– Это уже не факты и даже не выводы, Кельвин. Это гипотезы. В некотором смысле он считался с тем, чего хотела какая-то замкнутая, скрытая часть нашего сознания. Это могли быть дары…
— Dovanos! O viešpatie! Aš ėmiau juoktis.
– Дары! Великое небо! Я начал смеяться.
— Liaukis! — suriko Snautas, griebdamas man už rankos. Aš suspaudžiau jo pirštus ir spaudžiau vis smarkiau, net kaulai sutreškėjo. Jis žiūrėjo į mane prisimerkęs, nė nekrūptelėjęs. Aš paleidau jį ir nuėjau į kampą. Stovėdamas veidu į sieną, tariau:
– Перестань! – крикнул он, хватая меня за руку. Я стиснул его пальцы и сжимал их все сильней, пока не хрустнули кости. Он смотрел на меня, прищурив глаза. Я отпустил его, отошел в угол и, стоя лицом к стене, сказал:
— Pasistengsiu nepulti į isteriką.
– Постараюсь не устраивать истерик.
— Tiek to. Tai ką mes siūlysim?
– Все это неважно. Что мы предлагаем?
— Tu kalbėk. Aš negaliu dabar. Ar ji pasakė ką nors prieš...?
– Говори ты. Я сейчас не могу. Она сказала что-нибудь, прежде чем?…
— Ne. Nieko. Aš manau, kad dabar mums atsirado šansų.
– Нет. Ничего. Я считаю, что у нас появится шанс.
— Šansų? Kokių šansų? Kam? Aa...— tariau tyliau, žvelgdamas jam į akis, nes staiga supratau.— Kontaktas? Vėl Kontaktas? Dar mažai mes — ir aš, ir tu pats, ir šitie kvailių namai... Kontaktas? Ne, ne, ne. Be manęs.
– Шанс? Какой шанс? На что? – Внезапно я понял: – Контакт? Снова контакт? Мало мы еще – и ты, ты сам, и весь этот сумасшедший дом… Контакт? Нет, нет, нет. Без меня.
— Kodėl?—visai ramiai paklausė Snautas.— Kelvinai, tu vis dar, o ypač dabar, instinktyviai traktuoji jį kaip žmogų. Nekenti jo.
– Почему? – спросил он совершенно спокойно. – Кельвин, ты все еще, а теперь даже больше, чем когда-либо, инстинктивно относишься к нему, как к человеку. Ненавидишь его.
— O tu — ne? ..
– А ты нет?
— Ne, Kelvinai. Juk jis aklas...
– Нет. Кельвин, ведь он слепой…
— Aklas?..— pakartojau aš. Man pasirodė, kad neišgirdau.
– Слепой? – Мне показалось, что я ослышался.
— Žinoma, mūsų supratimu. Mes neegzistuojame jam taip, kaip kad egzistuojame vienas kitam. Veidai, figūros, kurias mes regime, leidžia iš veido mums pažinti atskirus individus. Jam visa tai permatomas stiklas. Juk jis įsigauna į mūsų smegenų vidų.
– Разумеется, в нашем понимании. Мы не существуем для него, как друг для друга. Лица, фигуры, которые мы видим, позволяют нам узнавать отдельных индивидуумов, Для него все это прозрачное стекло. Он ведь проникал внутрь наших мозгов.
— Na gerai. Bet kas iš to? Ką tu nori įrodyti? Jeigu jis sugebėjo atgaivinti, sukurti žmogų, kuris egzistuoja tik mano atmintyje, ir padaryti tą taip, kad jos akys, judesiai, jos balsas... balsas...
– Ну, хорошо. Но что из этого следует? Что ты хочешь доказать? Если он может оживить, создать человека, который не существует вне моей памяти, и сделать это так, что ее глаза, жесты, ее голос… голос…
— Kalbėk! Kalbėk toliau, girdi!!!
– Говори! Говори дальше, слышишь!!!
— Kalbu... kalbu... Taip. Taigi... balsas... iš to seka, kad jis gali mumyse skaityti kaip knygoje. Supranti, ką noriu pasakyti?
– Говорю… говорю… Да. Итак… голос… из этого следует, что он может читать в нас, как в книге. Понимаешь, что я хочу сказать?
— Taip. Kad jei norėtų, galėtų su mumis susižinoti?
– Да. Что, если бы хотел, мог бы понять нас.
— Be abejo. Argi tai neaišku?
– Конечно. Разве это не очевидно?
— Ne. Visai ne. Juk jis galėjo paimti tik produkcijos receptą, kuris susideda ne iš žodžių. Tai išlikęs atmintyje įrašas, baltyminė struktūra, nelyginant spermatozoido galvutė arba kiaušinėlis. Juk ten, smegenyse, nėra jokių žodžių, jausmų; žmogaus prisiminimai — tai vaizdas, užrašytas nukleininių rūgščių kalba daugiamolekuliniuose asinchroniniuose kristaluose. Taigi jis pasiėmė tai, kas buvo aiškiausiai įsiėdę mumyse, labiausiai uždara, išsamiausiai išreikšta, giliausiai įspausta. Supranti? Bet jis galėjo nežinoti, kaip tai svarbu mums, kokią turi reikšmę. Lygu, kad mes sukurtume simetriadą ir įmestume ją į okeaną, susipažinę su statybos architektūra, technologija, statybinėm medžiagom, bet nesuprasdami, kam ji tarnauja, kas yra jam...
– Нет. Вовсе нет. Ведь он мог взять только производственный рецепт, который состоит не из слов. Это сохранившаяся в памяти запись, то есть белковая структура, как головка сперматозоида или яйцо. В мозгу нет никаких слов, чувств, воспоминание человека – это образ, записанный языком нуклеиновых кислот на молекулярных асинхронных кристаллах. Ну он и взял то, что было в нас лучше всего вытравлено, сильнее всего заперто, наиболее полно, наиболее глубоко отпечатано, понимаешь? Но он совсем не должен был знать, что это для нас значит, какой имеет смысл. Так же как если бы мы сумели создать симметриаду и бросили ее в океан, зная архитектуру, технологию и строительные материалы, но не понимая, для чего она служит, чем она для него является…
— Galimas daiktas,— tariau aš.— Taip, galimas daiktas. Tuo atveju jis visai... gal išvis nenorėjo sumindžioti mūsų ir šitaip suniokoti. Gali būti. Ir tik atsitiktinai...
– Это возможно, – сказал я. – Да, это возможно. В таком случае он совсем… может, вообще не хотел растоптать нас и смять. Может быть. И только случайно…
Man ėmė virpėti lūpos.
– У меня задрожали губы.
— Kelvinai!
– Кельвин!
— Taip, taip. Gerai. Jau nieko. Tu esi geras. Jis irgi. Visi yra geri. Bet kodėl? Išaiškink man. Kodėl? Kam tu taip padarei? Ką jai sakei?
– Да, да. Хорошо. Уже все в порядке. Ты добрый. Он тоже. Все добрые. Но зачем? Объясни мне. Зачем? Для чего ты это сделал? Что ты ей сказал?
— Tiesą.
– Правду.
— Tiesą, tiesą! Ką?
– Правду, правду! Что?
— Juk žinai. Eikš dabar pas mane. Rašysime raportą. Eikš.
– Ты ведь знаешь. Пойдем-ка лучше ко мне. Будем писать рапорт. Пошли.
— Palauk. Tai ko gi tu nori? Turbūt neketini pasilikti Stotyje?..
– Погоди. Чего же ты все-таки хочешь? Ведь не собираешься же ты остаться на Станции?…
— Noriu pasilikti. Taip.
– Да, я хочу остаться. Хочу.
Библиотека находится в тестовом режиме!
Поддержите работу над библиотекой: СБЕР +79672161051 (сообщение "на библиотеку") или подпиской на бусти: https://boosty.to/lingvokit
